Наша читательница прислала нам историю своей мамы, Татьяны Федотовой. «Она именно из тех мам, которые не получили признания и публичной похвалы, — написала она нам. — Их труд и стойкость недооценены обществом. Хочется ей это дать». Мы прочитали — и не смогли пройти мимо.
Недоношенные близнецы в -30 °C, зарплата капустой и водкой, световоды в лаборатории и светящиеся букеты из отходов на продажу в Москве. Это история о том, как держаться, когда всё вокруг рассыпается, — рассказанная самой героиней, без жалости к себе и без лишних слов.
Калинин, 1982
Историй успеха в Москве хватает. А кому-то, возможно, станет легче от осознания, что и худшие трудности преодолимы.
В 1982 году я закончила аспирантуру на Химфаке МГУ и с мужем и трёхлетним сыном Сашей приехала в Калинин — нынешнюю Тверь — работать во ВНИИ Синтетических Волокон. Москвичи, не ухмыляйтесь: это был мощный институт, три тысячи сотрудников, с экспериментальным заводом. Взять разом восемь выпускников Химфака — это было смело. Таков был директор ВНИИСВ Чеголя.
Мы делали световоды — полимерные оптические волокна. Сегодня такие кабели передают гигантские объёмы информации через континенты и океаны, обеспечивают высокую скорость интернета. Тогда всё только начиналось, длины измерялись метрами, но наши кабели реально работали — в самолётах и оборонке. Похуже японских, но гораздо дешевле — и целиком свои.
С жильём в Калинине было туго. Для тех, кто думает, что тогда «квартиры давали даром»: нам троим сдали комнату в общаге — 16 квадратных метров. Мы отгородили шкафом «детскую», в уголке устроили «кухню», где я на одноконфорочной плитке весело готовила на всю семью. Ничего, помещались. Жаль, что родители были далеко — те в Заполярье, эти в Перми. Мы, приехавшие по распределению, начинали с нуля.
Очередь за квартирами уходила в дурную бесконечность, поэтому мы вложились в кооперативный дом — первый в ВНИИСВ. Первый взнос — три тысячи рублей. Для сравнения: моя зарплата была 160 рублей в месяц. Мама, вдова, дала полторы тысячи. Остальное — ссуда, которую спишут, если родишь второго ребёнка. Мы так и сделали. В 1985 году вселились.
Декабрь 1986-го
16 декабря 1986 года родилась двойня — мальчик и девочка. Морозы стояли -30 °C, дорогу занесло. Пока доехала на скорой, воды совсем отошли, а до срока ещё оставался целый месяц. Думала, еду на сохранение. Очнулась в другой жизни — в дальнем роддоме на Пролетарке, единственном, где не оказалось карантина. Малыши сильно недоношенные: 1,7 и 1,9 кг, без сосательного рефлекса. Постнатальная депрессия — не сказать ничего. Но в этом состоянии пришлось стать эффективным спасателем, без права на ошибку и почти без сна. Вот тогда я вспомнила все молитвы бабушки Ани.
Только через месяц меня с дочкой выписали, но сына оставили в больнице. И начались ежедневные поездки на промёрзшем троллейбусе через весь город — с пересадкой, в одолженной шубе и бабушкиной шали, лишь бы не застудиться. Весь январь-февраль 1987-го температура была -30 °C.
Сынок терял вес и не хотел цепляться за жизнь, как его сестрёнка. Я поменяла ему имя на сильное — Борис. «Не спать! Борись, милый», — так я ему говорила и не давала заснуть в кормление. Вытащила. Выходила.
Трое, перестройка и огород
Ещё через месяц все были дома. Но легче не стало — трое детей, начало развала страны, бабушки далеко, никакой поддержки добрых рук. Это в кризис выстрелило прямо залпом.
В магазинах становилось пусто. Муж отстаивал очереди и приносил гору костей, из которых надо было наковырять мяса на котлеты, а из остального сварить суп. Острым вопросом стал огород.
Никогда ни о чём не просила — а тут пошла на приём к главе района прямо перед выборами. Дали участок на нашем берегу Волги, «как матери троих детей». В пяти километрах от дома, и по пути — железная дорога и два шоссе. Участок оказался неплодородный, пришлось многое выкорчёвывать. Проколы на ногах от колючек нарывали долго, остались шрамы. Но он был.
Все судьбоносные события тех лет — ГКЧП, Беловежье, октябрь 93-го, выборы 96-го — катились где-то высоко над нами как волны. Периодически сверху спускались обломки кораблекрушений, от которых надо было уворачиваться. Троекратный обмен купюр я даже не заметила — за неимением их.
Работа, которую я любила
Шёл 1990-й. Интернет превращался из игрушки учёных в большой бизнес. Поток информации рос в четвёртой степени. Все понимали: только световолокно может осилить такой объём. Корпорации лихорадочно делили рынок.
В институте плановое финансирование прекращалось, лаборатории конкурировали между собой не по-детски. Мы работали как одержимые — сутки напролёт, контролируя процесс вручную. Два совершенно разных полимера — один твёрдый как стекло, другой эластичный — нужно было спаять и вытянуть в волокно без трещин и пузырей. Пылинка означала непоправимый брак.
А дома из крана текло нечто, от которого любая посуда делалась коричневой. И дома я ещё успевала растить детей, петь в клубе самодеятельной песни, рисовать, ходить в байдарочные походы со всеми детьми.
Идеи из отходов
Постепенно меня начали вытеснять из чистой зоны из-за частых больничных с тремя детьми. Я не сдавалась. Такая мгушная закалка: вижу цель — иду к ней. Каждый раз, идя на вызов к шефу, приносила новую идею.
Даже сидя на больничных, я разработала товарный знак для наших волокон и фирменные бланки. Мгновенно запустили в дело, выдали премию — 500 рублей, когда батон стоил 200.
Потом придумала растворять отходы наших полимеров и получила бесцветный, прозрачный, как стекло, лак. Опробовала на своих картинах. Стал продаваться в хозяйственных магазинах на ура.
Из отходов люминесцентного волокна начала выплавлять светящиеся букеты — и сама отвозила их в Москву на реализацию. Это было типично для 90-х: денег на зарплату часто не было. Её могли выдать капустой, тюлью или водкой — чем с производством рассчитались заказчики по бартеру. Никакого интернета, никакого Авито. Значит, иди и реализуй сам.
Мою идею со светящимися букетами подхватили, создали целый отдел. Меня отодвинули. Но я была такая: не дождётесь. Каждый раз приносила новую идею — на миллион.
Точка невозврата
В 1996 году задержка зарплаты достигла восьми месяцев. Это была точка невозврата. Но к тому времени я уже понимала: идей по выживанию нам с детьми хватит. Не пропадём.
Саранский завод сейчас выпускает четыре миллиона километров световолокна в год. А Тверской центр ПОВ до сих пор, тридцать лет спустя, использует мой товарный знак. Потому что он качественный — простите, но мне это важно. Как и все мои дети. Горжусь ими.
* * *
Дочь Татьяны, которая прислала нам эту историю, написала в конце письма: «Маленькая, хрупкая, интеллигентная — она выходила нас, как пеликан, который по легенде кормит птенцов своей плотью. Я помню, как она, уложив нас троих, сидела всю ночь под настольной лампой — рисовала к своему дню рождения. Теперь понимаю, как ей было больно терять ещё один год своей жизни не на себя. Хоть что-то сделать для себя. Раба любви».
Сейчас Татьяна живёт в Москве. Трое детей, пятеро внуков. Болеет — здоровье осталось там, в 90-х. Но она очень общительная, говорит дочь. И наконец дожила до времени, когда её историю можно рассказать вслух.